В некотором царстве, в тридесятом государстве жили царь с царицей, то ли князь с княгиней, и было у них двое сыновей. Вот и говорит князь своим сыновьям:
— Пойдем со мной к морю да послушаем, как будут морские люди песни петь.

Вот они и пошли. Идут дубравою. И захотелось князю узнать о своих сыновьях правду, который из них будет на отшибе жить, а который его царством править.

Идут дубравой, глядь — стоят рядом три дуба. Князь посмотрел и спрашивает своего старшего сына:
— Сыне мой милый, а что можно бы сделать из тех вон дубов?
— Да что же, — говорит, — батюшка! Вышел бы из них хороший амбар; а ежели распилить, то хорошие б вышли доски.
— Ну, — говорит, — сынок, будешь ты добрым хозяином.

Потом младшего спрашивает:
— Ну, а ты, сынок, что бы из тех дубов сделал? А тот и говорит:
— Добрый мой батюшка, коль была б у меня на то воля да сила, срубил бы я третий дуб, положил бы на те два и всех бы князей и панов перевешал.

Почесал князь голову и замолчал.

Вот пришли к морю, стали все смотреть, как рыба играет, а князь взял да и столкнул младшего сына в море.
— Пропади ж ты пропадом, — говорит, — лучше сам, негодяй!

Только столкнул отец сына в море, а рыба-кит его вмиг и проглотила. Он в ней и ходит. И давай та рыба хватать возы с волами и конями. Ходит он внутри рыбы да разглядывает, что там на возах, вот тем и питается; и нашел вдруг на одном возу трубку, табак да огниво. Взял, набил в трубку табаку, выкресал огонек и давай курить. Одну трубку выкурил; набил вторую, выкурил; набил третью, выкурил. Вот рыба от дыма и одурела, приплыла к берегу и уснула. А по берегу ходили охотники. Вот один увидел ее и говорит:
— Эй, братцы, сколько мы по лесам ходим, а ничего не нашли. А видите, вон какая рыба у берега лежит? Давайте-ка ее застрелим!

Вот стреляли ее, стреляли; потом нашли топоры и давай ее рубить. Рубили, рубили, вдруг слышат — кто-то у ней изнутри кричит:
— Эй, братцы, рыбу-то рубите, да не зарубите христианской крови.

Они с перепугу как кинутся — и убежали. Вот пролез тогда он в дырку, что охотники прорубили, вышел на берег и сидит. Сидит себе голый, одежа-то на нем, что была, уже вся истлела: ведь, может, он целый год пробыл в рыбе, — и думает про себя: "Как же мне теперь на